Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы




НазваФилологический факультет кафедра истории зарубежной литературы
старонка3/5
Дата канвертавання14.01.2013
Памер0.84 Mb.
ТыпРеферат
1   2   3   4   5
Глава 3. Субъект в слове.


3.1 «Я должен говорить».

Фритс разговаривает вслух с самим собой. Ниже приведены три из множества подобных ситуаций:

  • «Без пятнадцати шесть, - пробормотал он. – Еще ночь». Он потер глаза. «Ну и сон… О чем он вообще?».

  • «Я уже выспался, - сказал он, - поэтому и проснулся так рано. А ведь есть еще целый час».

  • «Без десяти семь, - пробормотал он, смотря на часы. – Приснится же такое» (5-6).

По отношению к теории Бенвениста мы вывели следующую формулу: говорю, следовательно существую. В вышеобозначенных примерах Фритс не просто вслух говорит «я» и конституирует тем самым себя самого, он еще и помещает себя во временные рамки («без пятнадцати шесть, еще ночь», «есть еще целый час», «без десяти семь»). Это буквальные формы деиктического речевого поведения. В главе 2 было обозначено, что деиктические формы получают значение или «наполнение» только тогда, когда известно, кто их использует, кто является говорящим. То есть, используя деиктическую речь, Фритс конституирует себя вдвойне. Он не только проговаривает формирующие субъективность вещи, но и думает их про себя: «Я сижу здесь, и буду здесь сидеть и ничего не делать» (10), например. В этом предложении дважды встречается слово «здесь», деиктическое понятие, получающее значение только тогда, когда известно, где находится говорящий. Хотя это «подуманное» предложение и похоже на предложения произнесенные, оно не обладает такой же субъектоформирующей силой. При обсуждении теории Бенвениста мы обращали внимание на то, что моделью в ней является произнесенное слово.

Другой примеры субъекто-конституирующей речи можно взять из следующего отрывка:

«Мыло выскользнуло у него из рук и ему пришлось долго шарить за раковиной. «Хорошо день начинается», сказал Фритс вслух» (6).

«Хорошо день начинается» похоже на ироническое выражение. Оно означает нечто вроде «День начинается не очень хорошо» или же «мой день начинается не очень хорошо». Это замечание предполагает наличие субъекта, находящегося в начале чего-то, в нашем случае – нового дня, то есть Фритс опять конституирует себя как субъекта во времени. Глагол начинается указывает на субъекта, потому что только люди могут испытывать моменты начала, середины или конца. Это тоже вид деиктического понятия. Во-вторых, ироническое употребление само по себе тоже указывает на субъекта, так как оно выражает отношение Фритса к этому событию. И, в-третьих, этот отрывок является субъектоформирующим еще и потому, что Фритс дает комментарий к происшествию. Он делает это очень часто, многое из его речи является комментариями к тому, что он слышит или видит. Например:

«Фритс включил радио и нашел нужную волну. «Соната Баха», пробормотал он» (8).

Раат (1989 и 1990) считает, что подобными замечаниями он пробует придать смысл окружающей его действительности, выстроив беспорядочные предметы и события в упорядоченную языковую цепочку. Если же следовать нашему прочтению, а именно «мой день» или «я слышу сонату Баха», то Фритс связывает себя как субъекта с окружающими его вещами и событиями, помещает себя в контекст.

Марга ван Мехелен помещает языковые воззрения Бенвениста о субъекте в рамки семиотического понятия индексальности. В продолжение этого, привычку Фритса разговаривать вслух с самим собой можно воспринять как индексальный знак. Индекс – это:

«знак, чья форма и содержание смежны в пространстве или во времени. Если стрелка на табличке указывает на центр города, то эта стрелка является индексом, знаком этого центра. Индекс характеризуется экзистенциальной связью между знаком и означаемым. Личная подпись, например, отсылает к индивидууму: благодаря тому, что она уникальна, мы знаем, что она поставлена конкретным человеком» (Bal 1990: 242).

Другим примером индекса является след, позволяющий предположить, что ранее в этом месте кто-то прошел.

Если рассматривать произнесенные Фритсем вслух предложения как индексы, указывающие на говорящего субъекта, который тем самым подтверждает свое присутствие, то они приобретают смысл даже без деиктических элементов. Существует экзистенциальная связь между этими предложениями и тем, кто их произнес. Индексальное предложение не должно обязательно содержать слово «я» или деиктический элемент, чтобы оказывать субъектоформирующий эффект. Так как каждая произнесенная фраза указывает на говорящего, то она подтверждает его существование. Именно поэтому не так важно, что именно говорит Фритс; важнее то, что он что-то говорит, ведь таким образом он имеет в виду: здесь кто-то говорит, значит здесь кто-то есть. В романе можно найти бесчисленное количество примеров, когда Фритс говорит вслух, а рядом никого нет. Вот один из них:

«Через десять минут он выключил радио и пошел в комнату. «Небрежность, расточительство, глупость», - сказал он, потушив газ, который горел на всю мощность» (53).

В этой произнесенной вслух фразе нет ни слова «я», ни деиктических элементов. Тем не менее, ее можно рассматривать как конституирующую субъективность, так как в качестве индекса она указывает на говорящего субъекта, в очередной раз подтверждающего тем самым свое существование.

Если опираться на понятие индексальности, то становится ясно, почему Фритс боится тишины: когда он не говорит, его нет. Эта негативная сторона часто выходит на передний план в разных ситуациях: когда герой один или же в компании с другими людьми. Он должен говорить, что сам нередко подчеркивает:

  • «Мы должны разговаривать, […] я должен. Давай поговорим о чем-нибудь» (107).

  • «Нельзя допускать, чтобы повисала тишина», подумал он (177).

  • «Все-таки, надо что-то сказать, - подумал Фритс. – Я не знаю. Я пойду домой. Холод пробирает до костей». «Ты любишь зиму, Луис?», спросил он (181).

  • «Если я прямо сейчас не заговорю, случится что-нибудь непоправимое» (193).

Эти фразы Фритса не преследуют своей целью «перекричать тишину» (Fens: 99), чтобы тем самым уменьшить одиночество или навести языковые мосты к другому человеку: для Фритса это способ быть субъектом, личностью. Фритс следует в этом за Бенвенистом, который тоже связывает субъективность с языком.

Не всегда страх тишины выражен эксплицитно, часто это можно понять из языкового поведения героя. Если воцаряется тишина, когда Фритс сидит с родителями, он, как правило, начинает говорить о погоде:

«Мать накрыла стол и принесла еду. Они ели свежий салат, картошку, подливу с жареным луком и манную кашу. Начали молча. «Быстро, быстро, - подумал Фритс. – Надо что-то сказать». «Как тебе погода?», спросил он у матери» (87)5.

Иногда в подобной ситуации Фритс начинает дурачиться: изображает откладывающую яйцо курицу, например, или поет «дзинь», ударяя вилкой по краю тарелки (68 и 173). Но даже и эти звуки указывают на того, кто их произносит. Кудахтанье или «дзинь» не имеет никакого значения, то же самое зачастую справедливо и по отношению ко многому другому, что говорит Фритс. Он рассуждает о погоде, о времени, чьей-то лысине или о средствах против облысения. В последнем, например, случае, он постоянно описывает разное средство, каждый раз говоря, что оно лучшее. То есть и в этом случае навряд ли можно сказать, что Фритс вкладывает в свои высказывания какой-то смысл. Так как он просто в очередной раз хочет подтвердить, что он в состоянии говорить, не так важно, говорит он «дзинь» или «Ты любишь зиму, Луис?». В обоих случаях Фритс конституирует свою субъективность, если следовать теориям Бенвениста и Лакана.


3.2 Второе лицо и внутренние диалоги.

«Если тебе скучно, просто скажи, я бы не хотел быть обузой». Он пожал Виктору руку. «Да нет, - сказал тот. – Продолжай, мне интересно послушать». «Тебе на самом деле интересно? – спросил Фритс. – Супер. Заинтересованность – одно из самых замечательных свойств человека, этого удивительного жителя планеты Земля» (43).

В предыдущем параграфе эксплицитно не обсуждалась роль другого в утверждении существования Фритса как субъекта, а было показано, как герой постоянно самоутверждается как субъект посредством языка. Теперь перейдем к роли, которую играет второе лицо в признании субъективности героя. Это второе лицо призвано семантически наполнить я и признать, что я говорит на человеческом языке (см. главу 2). По мнению Лакана, достичь этого можно с помощью постановки вопросов. Отвечая, второе лицо признает, что я использует человеческий язык, тем самым утверждая субъективность первого лица6. В первую очередь мы покажем, насколько велика потребность Фритса быть признанным: он задает глупые вопросы (по его собственному мнению) всем вокруг. Но как бы глупы они ни были, он их все равно задает, так как ответ для Фритса очень важен. Периодически он спрашивает об абсолютно бессмысленных вещах у совсем незнакомых людей, что в очередной раз подчеркивает важность вопросов и важность быть признанным в качестве субъекта. Также в этом параграфе будет рассмотрено, как сам Фритс выполняет функцию второго лица по отношению к своим родителям. В большинстве случаев, он отказывается играть эту роль. И, наконец, мы покажем, как Фритс тремя способами создает себе второе лицо, собеседника, если такового нет поблизости.

Постановку вопросов Фритс использует как тактику конституирования субъективности. Принимая это во внимание, некоторые из его вопросов, бессмысленные на первый взгляд, предстают нам в новом свете. Мы не будем пытаться наполнить эти вопросы, исходя из обсуждаемых теорий, каким-то значением. Целью является показать, что они в качестве речевых актов оказывают субъектоформирующий эффект. Мы в очередной раз подчеркнем то, что многое из речевого поведения Фритса может быть рассмотрено как постоянные попытки утвердить свою собственную субъективность.

В девятой главе романа герой со своими приятелями идет на ночной сеанс в кинотеатр. Перед этим они пьют кофе в гостях у одного из их компании, Бепа. Фритсу не очень нравится, как проходит вечер, он думает, например: «О, Боже, ну и скукотища. Мне надо на улицу, набраться сил». Затем следует следующий отрывок:

«Беп, - спросил он, - Виоленстраат, это в ту сторону?» Он показал на запад. «Мне надо отнести туда письмо. Мы ведь проходим мимо, нет?». «Я веду себя, как сумасшедший, - сказал Фритс про себя. – Это ведь абсолютно в другую сторону». «Нет, - ответил Беп. - Это в другую сторону» (152).

Фритс намеренно задает ошибочный вопрос (не говоря уже о том, что никакого письма нет и в помине), но Беп отвечает, показывая ему правильное направление. Таким образом, он выполняет функцию второго лица, подтверждающего существование первого.

Когда Фритс приходит в гости к Виктору, они обсуждают родителей героя. При этом Виктор постоянно должен показывать, что он слушает, то есть играет роль адресата, и слышит, что говорит Фритс. Тем самым он дает герою возможность почувствовать себя частью интерсубъективности, основанной на языке. То же самое происходит, когда в седьмой главе они вспоминают, как во время войны в доме Ван Ехтерсов было организовано нечто вроде столовой для нуждающихся, и как Фритс постоянно боялся, что вот-вот закончатся продукты. Герой постоянно задает собеседнику вопросы, побуждающие продолжать разговор: «Тебе не скучно?», «Может, больше не рассказывать?», «А тебе интересно?» и т.д. (107-115). Виктор же постоянно отвечает примерно одно и то же («Продолжай, мне интересно послушать» и др. (113-114)), стимулируя Фритса к дальнейшему рассказу, он эксплицитно показывает, что ему интересно. Виктор здесь второе лицо, подтверждающее существование первого. В другом разговоре, происходящем тем же вечером, жена Виктора, Йос, подчеркивает, что Фритс обязательно ожидает от вторых лиц ответа:

«Господин Лейнман, - сказал Фритс, - вы не думаете, что есть мясо вредно для здоровья?». «Сомневаюсь, - сказал тот, - но об этом стоит поразмыслить». […]. «Поразмыслить, - сказал Фритс, постукивая по столу. – Поразмыслить. Все так говорят». […]. «Я хочу услышать мнение нашего уважаемого гостя», сказал Фритс. «Господин Лейнман, - он взял его за руку. – Что вы думаете о еде?». «Ответьте же что-нибудь», тихо сказала Йос» (109-110).

Фритс требует от собеседника ответа; по крайней мере, Йос это понятно. Причиной этому является все то же: в противном случае его проигнорируют как субъекта, не признают его субъективности.

Не только друзей использует Фритс как вторых лиц, которые, отвечая, призваны подтвердить его существование. Ту же роль играют и родители героя. Вопросы к отцу о пирожках или работе на фабрике мы рассматривали как пример фатического речевого поведения. Вопрос о погоде, обращенный к матери - как индекс, указывающий на говорящего субъекта. Но оба этих случая могут быть интерпретированы исходя из той тактики, что постановка вопросов играет субъектоформирующую роль. Иногда в качестве вторых лиц Фритс использует совершенно незнакомых людей. В новогоднюю ночь, например, он встречает на улице двоих мальчиков и задает им бессмысленный вопрос:

«Итак, молодые люди, а вам можно гулять так поздно?». «Да, - ответил старший, - сегодня ведь Новый год». «На самом деле, - подумал Фритс. – Они отвечают, потому что даже на самый глупый вопрос надо что-то ответить» (196).

В следующем отрывке происходит примерно то же:

«Перед его домом несколько детей пробовали, насколько прочен лед на реке. […]. «Лучше этого не делайте, - сказал Фритс. – Все тает». «Да, но не так быстро», сказала девочка. «Ну да, что-то ведь она должна была ответить» (23-24).

В этом примере речь идет не об эксплицитном вопросе, а о замечании, на которое предполагается ответ. Это согласуется с замечанием Мой о том, что любой речевой акт может быть воспринят как вопрос. Комментарий, который Фритс дает к своему же вопросу в двух приведенных отрывках, мы находим и в его разговорах с отцом:

«Это дребезжащий или бряцающий звук? – спросил Фритс. – Он ведь все заглушает, да?». Отец кивнул. «Я имею в виду, что именно заглушает: бряцание, дребезжание или все вместе, все эти станки?». «Да, довольно-таки глупый вопрос», подумал он» (140).

«Остановившийся разговор опасен, - подумал Фритс. – Даже если вопрос абсолютно не имеет смысла, это все же лучше, чем ничего». «Папа, - спросил он, - а это были обычные пирожки или по какому-то специальному рецепту?». «Так, а теперь смотрите, - сказал Фритс про себя. – Сейчас он начнет со всей серьезностью отвечать на полную белиберду. Да, спросить можно что угодно. Что я, собственно говоря, постоянно и делаю» (189).

Даже если сам Фритс знает, что вопрос глупый, он все равно его задает. То есть речь идет не о смысловом содержании вопросов, смысла в них нет, герой сам это признает. Дело здесь в том эффекте, который достигается постановкой вопроса: еще перед тем, как звучит ответ, Фритс чувствует себя услышанным, чувствует, что его субъективность признали. Если именно это является целью, то каждый вопрос хорош. Также не очень важно, кто является вторым лицом: любой, кто дает ответ, подтверждает субъективность героя и, следовательно, подходит для своей роли. А то, что Фритс обращается даже к людям на улице, показывает, насколько герой не уверен в своей субъективности: в любой из моментов молчания он может ее потерять, и боится этого. Это подтверждает лакановскую «интерпретацию субъекта как внутренне противоречивого явления, находящегося в состоянии постоянного напряжения, на грани, часто преступаемой, своего краха, развала, психической деформации» (Ильин 1996: 145).

То есть Фритсу постоянно нужен кто-то другой в качестве второго лица. Но для своих родителей он отказывается играть эту роль. В качестве примера можно привести следующий отрывок:

«Когда он пришел домой, отец сидел в кресле у стола и читал. «Да, - сказал Фритс про себя. – Мы пришли домой». Отец, не шевелясь, смотрел в книгу. […]. Медленно он перевел взгляд на Фритса. «Только бы он ничего не сказал», подумал тот. Из задней комнаты периодически доносился постукивающий звук. «Приглушенно и нечетко, - сказал Фритс про себя. – Не настолько громко, чтобы я мог слышать. А я и не слышу» (21).

«Только бы он ничего не сказал» указывает на нежелание Фритса самому быть вторым лицом для своего отца. Но еще сильнее это нежелание следует из другой фразы: «Не настолько громко, чтобы я мог слышать. А я и не слышу». Он отказывается делать что-либо, что заставило бы его проявить внимание, интерес или понимание. Кроме того, это «А я и не слышу» показывает силу языка: если Фритс говорит про себя, что ничего не слышит, то так оно и есть. Несомненно, он слышит все, но это не влечет за собой привычных действий или поступков, реакции.

Он может отказаться быть вторым лицом по отношению к другому, первому лицу, сделав вид, что ничего не слышит, и это происходит не единожды. Подобная ситуация часто повторяется, когда мать зовет Фритса. Ей приходится делать это по три-четыре раза, так как герой никак не реагирует на ее зов, как будто бы ничего не слышит. Эта привычка опять указывает на нежелание Фритса отвечать.

В следующем примере герой отказывается не только слышать, но и видеть:

«Вдруг ему показалось, что мать села в кровати, прекратив плакать, потому что он четко услышал ее голос, доносящийся из комнаты. «Ты ни разу, - сказала она, - ни разу в своей жизни не думал о других, только о себе. Ты никогда не задумывался, что…». Фритс быстро вернулся в кухню. «Я ничего не слышу, - сказал он, закрывая глаза. – Я ничего не слышу. Ничего не слышу я». Когда голоса становились громче, он начинал напевать про себя: «Бум, бом, бом!» (64).

Мать героя упрекает своего мужа, что тот никогда не думал о других, что можно также интерпретировать отчасти как отказ играть роль второго лица. В этом Фритс следует за отцом, закрывая глаза и уши. Это поведение похоже на то, что Фритс делал в детстве:

«Когда мне было года три, - сказал он про себя, - я закрывал руками лицо, если чего-то боялся, и говорил: меня здесь нет. Во всяком случае, мама всегда мне об этом рассказывает» (95).

Тем не менее, в романе есть пример того, как Фритс выполняет функцию второго лица по отношению к своей матери:

«Когда они закончили, отец встал из-за стола и вышел. «Ушел», сказал Фритс. «Пусть повеселится в Утрехте, – сказала мать. – Я буду переживать». На последних словах она запнулась. «Я не собираюсь целый день сидеть одна дома, - сказала она, неожиданно заплакав. – Поеду в Гаагу». «Тебе никто не мешает, - ответил Фритс. – Бог в помощь. Ты права» (68-69).

Особенно своим «Ты права» Фритс благородно выполняет здесь функцию второго лица. Объяснением тому, что он берет на себя эту роль так редко, можно считать то, что тот, кто настолько занят собой как первым лицом, неохотно берется исполнять роль второго. Кроме того, полноценным вторым лицом можно быть только тогда, когда человек сформировался в языке как субъект, а Фритс находится только на этапе становления, его языковое я только конституируется.


Мы обсудили, что Фритс нуждается в другом в качестве второго лица, потому что иначе он не может стать субъектом, и что сам он очень неохотно берет на себя роль другого по отношению к своим родителям. Другим примечательным моментом речевого поведения героя является то, что он задает вопросы не только другим, но и себе самому. Таким образом, он создает фиктивное второе лицо, так как в этот момент нет никого вокруг, кто смог бы взять на себя эту функцию. Фенс отмечает, что речь Фритса, когда он наедине с самим собой, постоянно обращена к отсутствующим третьим лицам (или, по нашему мнению: ко вторым), а Схенкфелд употребляет в этом случае понятие внутреннего диалога. Мы тоже воспользуемся этим термином, особенно для тех мест, где Фритс задает вопросы самому себе. Делает он это разными способами. Первый способ заключается в ведении диалога с самим собой в качестве и респондента, и задающего вопросы, как это происходит в «нормальной» ситуации со вторым лицом. Ниже приведены несколько примеров:

  • «Слышал ли я удар?», подумал он. «Нет, ничего не было», сказал Фритс про себя (22).

  • «Кто может быть настолько сумасшедшим, кто настолько безумен, чтобы пойти на подобное мероприятие?», подумал он. «Я, - сказал он вслух. – Я, Фритс ван Ехтерс». Он поежился. «Сколько часов сна необходимо человеку?», подумал он. «Максимум восемь. Если спать постоянно по шесть, то этого мало. Но для одного раза достаточно» (36).

  • «Ну и что мы будем делать?», сказал он вслух, когда его мать закрыла за собой дверь и исчезла за углом дома. «Давайте-ка проведем день достойно. И пусть ничего нам не помешает» (69).

Здесь Фритс сам выполняет функции и первого, и второго лица. Приведенные диалоги выстроены в порядке возрастания эксплицитности их диалогичного характера: в первом примере герой отвечает про себя, во втором же – вслух. При этом (во втором случае) местоимение «я» повторяется два раза, а за ним следует еще имя героя, что делает все высказывание вдвойне субъектоформирующим. А в третьем Фритс даже использует местоимение третьего лица «мы», эксплицитно подчеркивая свою функцию одновременно первого и второго лица. Следует отметить, что Фритс часто говорит о себе «мы», что, по мнению Фенс, указывает на обезличенный характер его речи. Мы, однако же, придерживаемся другой точки зрения: подобное речевое поведение может быть интерпретировано как попытка сочетания первого и второго лица в одном человеке.

В других случаях Фритс делает вид, что говорит с кем-то, хотя рядом никого нет. Он придумывает себе фиктивных слушателей. Это второй способ искусственного формирования второго лица:

«Я прекрасно знаю, - сказал он вслух, - что бородавки это очень серьезно. Бородавка, что такое бородавка? Давайте дадим ей хорошее, красочное описание. […] Бородавка, - говорил Фритс, ходя взад-вперед по комнате, - это мясистый, абсолютно беспричинный нарост, встречающийся, преимущественно, на шее, щеке или подбородке, и имеющий весьма нелицеприятный вид. Хорошо, очень хорошо». […] «Итак, виды бородавок, - сказал он. – Их два. Первый появляется, уважаемые слушатели, как плоский, волосатый, серый или коричневый холмик на коже. Другой же вид, и я советую вам это записать, уважаемые дамы и господа, похож на фрукт, маленькую тыкву или огурец, получающий подкормку через тонкий стебелек, на котором он и растет из человеческого тела». Он зашел за письменный стол и спросил: «Это всем понятно?». «Что хуже? - подумал Фритс. – Рыгать? Или говорить с набитым ртом, когда маленькие мокрые кусочки летят во все стороны?». «Эта лекция окончена, дамы и господа! – сказал он вслух. – Приятного всем дня» (88-89).

В этом отрывке мы опять встречаемся с некоторыми свойствами речи Фритса, которые обсуждались ранее. Во-первых, он говорит вслух, конституируя себя тем самым как субъекта (см. 3.1). Далее, он задает себе вопрос и отвечает на него, то есть сам берет на себя функцию второго лица, а также обращается к абстрактным вторым лицам: уважаемые присутствующие, дамы и господа, все, вы.

И, наконец, третий способ создания себе собеседника – обращение к игрушечному кролику:

«Послушай, кролик, - сказал он тихо. – Сегодня тебе придется слушать внимательно. Я что-то не в настроении шутить. То есть тебе не удастся слушать вполуха и думать: шел бы ты». Он покачал стол, и кролик как бы немного наклонил голову. «Ага, ты согласен, - сказал Фритс. – Но доверять тебе нельзя» (190).

Здесь герой использует в качестве второго лица предмет. Он качает стол так, что кролик как будто бы кивает, отвечая ему. Это именно то, чего Фритс хочет от людей: они должны кивать, подтверждая его существование.

Все три способа показывают, насколько велика потребность героя во втором лице, которое помогает ему в формировании субъективности. Когда Фритс в одиночестве и ему не с кем поговорить, создается ощущение, что субъективность выскальзывает из его рук, и он хватается за нее. Предупредить это можно по-разному: говорить вслух (что индексально указывает на говорящего), произносить «я», употреблять деиктические слова или вести диалог с самим собой, используя фиктивного собеседника. Молчание для Фритса «смерти подобно», ведь в этот момент он не существует. Он буквально следует теории Бенвениста. Самой идеи, что он может говорить, делает он это или нет, герою недостаточно, чтобы предположить, что он существует: он хочет постоянно подтверждать свою субъективность.

Мы не отвергаем интерпретации, в соответствии с которыми язык Фритса рассматривается как попытка уйти от одиночества. Но подобные суждения основаны на психологическом объяснении, в то время как целью настоящей работы является интерпретация романа с точки зрения философии языка. В соответствии с этим подходом, Фритс не преследует своей целью поддержание коммуникации, обмен информацией или эмоциями. Также он не стремится установить контакт или навести языковые мосты. В его разговорах происходит нечто другое: Фритс формирует себя как субъекта.

Интерпретация речевого поведения Фритса только с точки зрения теории Бенвениста может показаться несколько односторонней. И действительно, если пользоваться только этой теорией, мы непременно столкнемся с определенными трудностями. На своем примере Фритс показывает не только то, что субъективность человека формируется в языке, но и то, что субъективность нельзя рассматривать как данность. Ее приходится постоянно подтверждать с помощью слов, речи. То есть субъективность перестает быть чем-то, что было всегда присуще человеку (в соответствии с картезианской традицией). Теория Лакана, дополняя в нашем случае теорию Бенвениста, глубже описывает именно конструируемый характер субъективности и последующее самоотчуждение. К рассмотрению речи главного героя романа «Вечера» с позиции теории Жака Лакана мы и переходим в следующей, заключительной главе.


1   2   3   4   5

Падобныя:

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconМосковский государственный университет имени М. В. Ломоносова филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы
...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconФилологический факультет Кафедра истории зарубежной литературы Жанр псалма и библейская образность в поэзии Т. Аргези
Библейская образность в сборниках ''Подходящие слова'' и ''Цветы плесени''

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconФилологический факультет Кафедра истории зарубежной литературы
Об этой пишет известный французский критик, много занимавшийся творчеством Эдгара По, Клод Ришар (Claude Richard): «If you approach...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconЛингвокультурные основы родинного текста болгар
Ведущая организация – Московский государственный университет, филологический факультет, кафедра славянской филологии

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconСам достиг передай другим. Смог передать твори дальше
Национального фонда возрождения «Бар5арыыы» при Президенте рс(Я) за отличную учебу и активную общественную работу. В 2005 году окончила...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconФакультет журналистики Кафедра зарубежной журналистики и литературы печать великой французской революции
Ис­торию Французской революции начали писать непосредственные ее участ­ники, и до сегодняшнего времени она привлекает внимание как...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconМуниципальное общеобразовательное учреждение
Саратовский государственный педагогический институт им. К. Федина, 1974 г., филологический факультет, учитель русского языка и литературы...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconМуниципальное общеобразовательное учреждение
Саратовский государственный педагогический институт им. К. Федина, 1974 г., филологический факультет, учитель русского языка и литературы...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconМуниципальное общеобразовательное учреждение
Саратовский государственный педагогический институт им. К. Федина, 1974 г., филологический факультет, учитель русского языка и литературы...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconИстория зарубежной литературы ХХ века: модернизм и постмодернизм
Европы и Америки в контексте исторического процесса; дать слушателям курса возможность применить на практике навыки анализа художественного...

Размесціце кнопку на сваім сайце:
be.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©be.convdocs.org 2012
звярнуцца да адміністрацыі
be.convdocs.org
Галоўная старонка