Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы




НазваФилологический факультет кафедра истории зарубежной литературы
старонка2/5
Дата канвертавання14.01.2013
Памер0.84 Mb.
ТыпРеферат
1   2   3   4   5
Глава 2. Язык и формирование субъекта.


2.1 «Я»

Центральной идеей статьи Эмиля Бенвениста «О субъективности в языке» является то, что субъективность формируется в речи (дискурсе). Бенвенист использует понятия языка (langue) и речи (parole), введенные Фердинандом де Соссюром, который абстрактную языковую систему называет langue, а устную речь, конкретизацию языковой системы в речевом акте – parole. Развивая эту точку зрения, многие считают, что язык является инструментом коммуникации, переносчиком сообщения от адресанта к адресату. Бенвенист же с этим не согласен, говоря, что если бы язык был только инструментом коммуникации, то его надо было бы рассматривать как нечто, не относящееся к человеку напрямую. Он считает, что язык – свойство, присущее именно человеку, которое и определяет принадлежность к человеческому роду: «язык определяет человека» (Бенвенист: 294). Точно так же, как Бенвенист связывает язык и «человеческое», субъективность он соотносит с речью, произнесенным словом. Говоря, человек конституирует себя как субъекта.

«Ибо только язык придает реальность […]. «Субъективность», о которой здесь идет речь, есть способность говорящего представлять себя в качестве «субъекта». […] Мы утверждаем, что эта субъективность […] есть не что иное, как проявление в человеке фундаментального свойства языка. Тот есть «ego», кто говорит «ego». Мы находим здесь самое основание «субъективности», определяемой языковым статусом «лица» (Бенвенист: 293-294).

Именно язык выдвигает на передний план понятие «я», только благодаря этому человеку приходит в голову идея о субъективности. То есть субъективность основана на языке и речи. «Я» это тот, кто говорит «я» - это комментарий к декартовскому cogito ergo sum: я существую, потому что я говорю «я», или же: я говорю, следовательно я существую.

Когда человек говорит, он использует личные местоимения1, входящие в состав языковой системы. На первом плане стоят пустые, чистые формы, которые преобразуются каждым говорящим для обозначения самого себя. Говорящий при этом определяет себя как «я», а собеседника как «ты». Таким образом, возникает граница и различие между я и другим, что способствует формированию идей субъективности, идее «я», отличного от другого (ты). Но, несмотря на различие между «я» и «ты», особенность этой языковой ситуации заключается в том, что она может быть обратимой:

«Осознание себя возможно только в противопоставлении. Я могу употребить я только при обращении к кому-то, кто в моем обращении предстанет как ты. Подобное диалогическое условие и определяет лицо, ибо оно предполагает такой обратимый процесс, когда я становлюсь ты в речи кого-то, кто в свою очередь обозначает себя как я. В этом обнаруживается принцип, следствия из которого необходимо развивать во всех направлениях. Язык возможен только потому, что каждый говорящий представляет себя в качестве субъекта, указывающего на самого себя как на я в своей речи. В силу этого я конституирует другое лицо, которое, будучи абсолютно внешним по отношению к моему «я», становится моим эхо, которому я говорю ты и которое мне говорит ты. Полярность лиц – вот в чем состоит в языке основное условие, по отношению к которому сам процесс коммуникации, служивший нам отправной точкой, есть всего лишь прагматическое следствие. […] Ни один из терминов немыслим без другого; они находятся в отношении взаимодополнительности, но по оппозиции «внутренний ~ внешний», и одновременно в отношении взаимообратимости» (Бенвенист: 295).

В статье «Первое лицо, второе лицо, то же лицо: Нарратология как эпистемология» (First Person, Second Person, Same Person: Narrative as Epistemology), Мике Бал пишет следующее относительно высказывания Бенвениста:

«Бенвенист утверждает, что местоимение первого лица, формирующее лингвистическую субъективность, семантически может быть заполнено только признанием вторым лицом и их возможной взаимозаменяемостью» (Bal 1993: 301).

То есть первое лицо (я) нуждается во втором (ты), чтобы утвердиться семантически, и наоборот. «Я говорю» еще недостаточно для существования, «я» еще должно быть услышано. Мы вернемся к этому вопросу при обсуждении второго лица.

Когда второе лицо отвечает, «я» и «ты» меняются местами. Эти слова не имеют постоянного значения; чтобы понять, к кому они относятся, необходим контекст. Такие слова называют деиктическими.

«Кроме того, что должно быть известно, когда и где происходит разговор, важно, кто именно говорит и где он находится, а иногда также и к кому он обращается. Говорящий является точкой отсчета для интерпретаций» (De Jong: 106).

Другие деиктические термины: здесь, там, сегодня, завтра, сейчас, то и это. «Я» не является обозначением лексического единства, а указывает на «индивидуальный акт дискурса, в котором оно произносится, тем самым обозначая говорящего» (Бенвенист: 730). Кроме того, что для понимания высказываний с деиктическими терминами необходим контекст, эти слова всегда указывают на говорящего. То есть в тот момент, когда произносится слово «я», оно указывает на того, кто его произнес. И именно в этот момент говорящий становится субъектом в языке. Также и употребление слов типа «здесь» или «вчера» предполагает наличие субъекта, придающего значение этим словам. Таким образом, используя подобные слова, можно самому стать субъектом. Благодаря этим терминам, по мнению Бенвениста, употребление языка является основой субъективности (Бенвенист: 296).


2.2 Самоотчуждение.

Звучит очень просто: говорю, следовательно существую. Но Бенвенист в упомянутой статье не останавливается на том, с какими трудностями для человека сопряжено формирование собственной субъективности в языке. Проблемы, возникающие при этом, описаны психоаналитиком Жаком Лаканом. Для настоящего исследования особенный интерес представляет статья Лакана «Стадия зеркала как образующая функцию я, какой она раскрывается в психоаналитическом опыте», а также взгляды нидерландского исследователя Антуана Мой, почерпнутые из его книги «Язык и ожидания; лакановская теория психоанализа».

Лакан выделяет два порядка2 – воображаемый и символический (Mooij: 71). При этом он исходит из того, что при рождении человек не обладает (индивидуальной) субъективностью. Ребенок чувствует себя одним целым с окружающими его вещами и людьми (например, с матерью), он не чувствует разницы между я и другим. Кроме того, собственное тело ребенок воспринимает фрагментарно (corps morcele), то есть он удивляется, когда видит, например, свою собственную руку. Ребенок просто не понимает, что рука - это часть его тела, которое не воспринимается им как единство и над которым он сам не властен. Этот порядок Лакан называет воображаемым.

В возрасте от шести до восемнадцати месяцев происходит событие, меняющее восприятие ребенка. Это и есть «стадия зеркала», описанная Лаканом. В какой-то момент ребенок узнает себя в зеркале3, в котором видит себя как нечто целостное. Лакан называет это словом имаго (Лакан 1998: 137). Это латинское слово означает изображение, образ, вид, мысленное представление. В то время как ребенок на самом деле еще не способен управлять своим телом и без зеркала может видеть лишь часть самого себя, в своем отражении он впервые воспринимает себя как скоординированное целое, первый раз видит себя с головы до пят. Ребенок идентифицирует себя с этим изображением, которое превосходит самого себя и поэтому является идеальным:

«Ликующее приятие своего зеркального образа суще­ством, еще погруженным в моторное бессилие и зависи­мость от питания, каковым на этой стадии инфанс явля­ется младенец, отныне в образцовой ситуации проявит, на наш взгляд, ту символическую матрицу, в которой я оседает в первоначальной форме, прежде чем объективизироваться в диалектике идентификации с другим и прежде чем язык всесторонне не воссоздаст ему функцию субъекта. Эту форму, если мы хотим заставить ее войти в знакомый регистр, стоило бы, впрочем, назвать идеальным я, в том смысле, что она будет еще и источником вторичных идентификаций, чьи функции либидинальной нормализации мы распознаем под этим термином. Но важным пунктом здесь является то, что эта форма задолго до социальной определенности располагает инстанцию эго на линии вымысла, никогда не подлежащей изменению для отдельного индиви­да».

(Лакан 1998: 137).


Ребенок идентифицирует себя с этим изображением, но это изображение воображаемое, потому что он пока не владеет своим телом «изнутри», не может управлять им. «Это изображение в зеркале закладывает фундамент личности. Но одновременно это и идентификация с чем-то, чем сам ребенок не является» (Mooij: 71). Важно, что первое знакомство с собой как с единым целым происходит через идентификацию с изображением извне, с чем-то, что не является самим ребенком.

«Поэтому эта идентификация является формой отчуждения. Первая «самость» индивидуума уходит корнями не в него самого, а в нечто другое: отражение в зеркале. В этой идентификации субъект теряет себя, но без этого самоотчуждения невозможно прийти к индивидуальности» (Mooij: 80).

Для дальнейшего исследования важно то, что понятие «самости», личности не заложено в индивидууме изначально, как это предполагалось картезианской традицией. Идея «я» и субъективности конституируется постепенно через идентификацию с «другим» в зеркале.

Подобные опыты перед зеркалом, с одной стороны, еще могут быть причислены к воображаемому порядку, ведь идентификация является воображаемой: во-первых, потому что ребенок идентифицирует себя с общим изображением, на воспринимая пока свое тело как единое целое, и, во-вторых, потому что он себя идентифицирует с изображением, с отражением, а не с чем-то действительным (Mooij: 79-80). Но таким образом впервые возникает понятие собственной субъективности через идентификацию с чем-то извне. Именно поэтому это можно назвать и переходом к символическому порядку. Ребенок воспринимает идентификацию на стадии зеркала очень буквально: он видит отражение не как символ собственного тела, он и есть это отражение (Mooij: 80). То же самое можно сказать не только по отношению к зеркалу, но и касательно


всего и всех, с чем идентифицирует себя ребенок. На данном этапе пока не проводится никакого различия между я и другим.

И только после овладения языком эта разница становится четкой, и ребенок воспринимает отражение в зеркале как символ собственного тела. Этот этап Лакан называет символическим порядком.

«Опыты воображаемого порядка фундаментально меняются с вступлением в силу порядка символического. Последний состоит из единства символов, и в первую очередь из того символического единства, которым является язык. С помощью языка ребенок может проводить разницу между собой и другими, он узнает свое имя и идентифицирует себя с ним. То есть эта идентификация происходит уже не через изображение, а через слово» (Mooij: 71).

Кроме того, ребенок начинает понимать, что, говоря «я», он использует символ для обозначения себя самого. Благодаря этому идентификация теряет тот абсолютный характер, которым она обладала на стадии зеркала. Ребенок теперь знает, что между словом и тем, что оно обозначает, существует определенная разница.

«Используя язык, человек указывает свое место в мире: рассказ является обозначением существования человека и мира, в рассказе устанавливается место рассказчика и окружающей его действительности» (Mooij: 92-93).

Говоря что-то, а также задавая вопрос, человек конституирует свою субъективность.

«В речи я ищу обратную реакцию. Мой вопрос конституирует меня как субъекта. Чтобы быть узнанным другим, я произношу то, что у меня в голове или что бы то ни было. Чтобы найти его, я называю его по имени, которое он принимает или отвергает, чтобы ответить мне» (цитата Лакана, взятая из Bal 1993: 201).

А так как адресат обычно отвечает на вопрос, то тем самым он признает, что адресант является субъектом. То есть говорящий находится в зависимости от другого, если хочет, чтобы его субъективность «работала».

Философы и психологи уделяют немало внимания той роли, которую играет второе лицо, собеседник для признания субъективности. Мике Бал называет это, вслед за Аннет Байер, второй индивидуальностью – зависимость я от ты, от другого, чтобы существовать в качестве субъекта (Bal 1993: 301). По мнению Бал, это относится как к социальной стороне жизни (ребенок не может расти в абсолютной изоляции), так и к психологической (субъект возникает через признание и утверждение другим лицом). Бал критикует традицию картезианского субъекта/индивидуума, в соответствии с которой субъект является уникальным индивидуумом, абсолютно отличным от других. Автономный, чистый и уникальный субъект располагает знаниями о людях и предметах и тем самым редуцирует других людей до понятия объекта или типа (Bal 1993: 301). В своей книге Бал показывает, что восприятие субъекта как независимого индивида невозможно. Опираясь на теорию Бенвениста, Бал выводит понятие второго лица в лингвистическое поле: другой должен семантически наполнить понятие «я», он должен распознать речь я как человеческий язык, благодаря чему я может стать частью интерсубъективности, которая является условием коммуникации (Bal 1993: 301 и 307). То есть и в лингвистическом аспекте я зависимо от другого, если хочет конституировать себя в языке, быть узнанным как субъект.

В «Вечерах» Фритс задает вопросы, которые, судя по всему, ни к чему не ведут и не представляют никакого интереса для сюжетной линии романа (например, вопросы о фабрике или о пирожках, адресованные отцу). Но они обретают смысл, если вернуться к последнему процитированному высказыванию Лакана, ведь в соответствии с ним Фритс хочет, чтобы его субъективность была признана (к этому мы еще вернемся). Мой указывает, что любой речевой акт должен восприниматься как имплицитный вопрос: вопрос о признании говорящего как субъекта (Mooij: 97-99).

Язык, которым пользуется каждый человек для самовыражения, трансиндивидуален. Язык, на котором он говорит, рассказываемые истории, не являются его собственностью, потому что:

«все элементы рассказа позаимствованы из существующего языка. Этот язык существует в качестве единства всевозможных выражений, абсолютно независимых от отдельного говорящего» (Mooij: 91).

То есть говорящий человек должен «включиться» в уже существующий язык: это подразумевает, с одной стороны, что все произносимое может быть произнесено, только если язык дает такую возможность, и с другой стороны, что все, о чем думает или что чувствует субъект, определяется тем, что в языке может быть «подумано» или почувствовано (Mooij: 93).

«Язык это не функция речи субъекта, а наоборот. Уже существующий язык формирует возможность индивидуума к говорению и рассказыванию, потому что человек в своей речи использует именно существующий язык, без которого говорение и рассказывание просто невозможны» (Mooij: 95).

Поэтому Лакан называет символический порядок дискурсом Другого (Mooij: 96). Когда человек говорит, он использует символы, слова и сюжеты, которые уже давно существуют, и этот «чужой» дискурс в значительной степени определяет и окрашивает рассказ. Все, что человек рассказывает о себе самом, используемые им для этого слова, являются в то же время словами других, чужими словами. Мой интерпретирует дискурс Другого двумя способами; с одной стороны, это означает, что когда человек говорит, он подчиняет себя языковой системе и использует существующие рассказы символического порядка, который Лакан тоже называет Другим:

«Уже существующее единство рассказов, сюжетов, которые будут существовать и в дальнейшем, называется дискурс Другого. Это повествование о Другом, этот Другой рассказ, является источником отрывков, которые могут быть использованы индивидуумом для описания своего мира и себя самого» (Mooij: 96).

Но эти отрывки, используемые человеком для формирования своей индивидуальности, уже знакомы ему, так как перед тем, как самому начать их использовать, он слышал их от другого, который к нему обращался.

«Поэтому во всем, что человек говорит и желает, он является результатом уже существующего повествования, со всеми его желаниями и высказываниями других людей. Это единство других, ни в коем случае не совпадающее с каким-то конкретным лицом, которому присваивается всеобщая функция рассказчика, названо Лаканом другим» (Mooij: 96).

То есть дискурс Другого - это как рассказ о другом, понятый как чужие фрагменты, с помощью которых человек формирует свою индивидуальность, так и просто рассказ другого, потому что человек может знать эти рассказы, только благодаря тому, что кто-то другой их ему рассказывает. То же самое и с первым лицом (я), которое зависит от другого, который рассказывает ему нечто, с помощью чего оно («я») может формировать свою индивидуальность. В этой связи можно также говорить и о интертекстуальности, ведь субъективность, как уже было сказано, формируется посредством уже существующих фрагментов4:

«Таким образом, отдельные произведения (а также любые дискурсы и речевые практики) обретают смысловую полноту не только благодаря своей референциальности, но и в силу своей взаимной соотнесенности, в силу того, что все они находятся в общем межтекстовом пространстве: не существует ни одного высказывания вне его взаимодействия с другими высказываниями. Вот почему интертекст следует понимать не как собрание “точечных” цитат из различных авторов (подобный центон или попурри есть не что иное, как банальный продукт ножниц и клея), но как пространство схождения всевозможных цитаций. Конкретная цитата, реминисценция, аллюзия и т.п. – это частный случай цитации, эллиптический знак, симптом чужих смысловых языков, кодов и дискурсов, которые как бы в свернутом виде заключены в данном произведении и, будучи развернуты, позволяют реконструировать эти коды и дискурсы» (Косиков: 36).

Благодаря этому возникает самоотчуждение, что сопряжено с некоторым разочарованием: «мгновенное выражение невозможно, потому что любое выражение основано на языке» (Mooij: 93). Мой утверждает, что говорящий субъект только лишь обозначается субъектом грамматическим (в этом случае словом «я»), что никак не связано с последующей коннотацией (Mooij: 118). Так как каждый пользуется этим словом для указания на самого себя, то получается, что человек использует пустой знак (я) для самообозначения; индивидуальная окраска в этом случае невозможна. Человек теперь знает, что он не полностью совпадает с этим знаком (в воображаемом порядке знак понимается как нечто, с чем человек может быть полностью отождествлен), что влечет за собой появление дистанции по отношению к самому себе. Также как и слово «дерево» не представляет собой сразу же настоящее дерево, так и слово «я» не является самим человеком.

«Субъект не существует, не присутствует изначально, как того хотела бы традиция, но он является репрезентацией в символическом порядке, и лишь в силу этой репрезентации мы можем говорить о субъекте. Субъект это не что-то, что существует, а нечто, возникающее посредством языка и получающее благодаря этому определенный ярлык» (Mooij: 128).

Подводя первичные итоги, можно сказать, что теория Лакана в нашем применении сводится к тому, что человеческое состояние, существование заключается в некой форме самоотчуждения. Но это самоотчуждение является не экзистенциальной трагедией, а формой существования, которая, с одной стороны, развенчивает некоторые иллюзии, но с другой стороны предлагает определенную опору в культурном плане.


Бенвенист ясно показал, что идея субъективности возникает в языке. Другими словами: чтобы почувствовать себя субъектом, необходимо говорить. Этой точкой зрения Бенвенист критикует картезианскую традицию; «думаю, следовательно существую» уже не актуально, теперь, чтобы существовать, надо говорить. Поэтому язык не может рассматриваться как инструмент, внеположный человеку, ведь он определяет существование субъекта. Кроме того, самого себя уже недостаточно, чтобы существовать: необходимо второе лицо, которое может семантически наполнить «я».

«Ла­кан утверждал, что человек никогда не тождествен какому-либо своему атрибуту, его «Я» никогда не может быть определимо, по­скольку оно всегда в поисках самого себя и способно быть репре­зентировано только через Другого, через свои отношения к лю­дям» (Ильин 2001: 86).

Теория Лакана также ставит под сомнение традиционные представления об автономном индивидууме. По его мнению, первая «самость» человека основывается не в себе самой, а конструируется посредством идентификации со скоординированным и целостным отражением в зеркале, с чем-то, чем ребенок в этот момент не является. «Я» возникает через конфронтацию с чем-то извне, со знаками (в нашем случае – с изображением собственного тела в зеркале). В стадии зеркала ребенок полностью идентифицирует себя с окружающими его людьми и предметами, еще нет разницы между я и другим. Когда же человек впоследствии переходит к языковому, символическому порядку, эта разница становится четко обозначенной. Но отношения «я» и «ты» не так абсолютны, как это внушает нам языковая теория. В первую очередь, человеку, чтобы он почувствовал себя человеком, нужен некто другой, потому что только другой может признать речевой акт человеческим языком. Благодаря этому «я» участвует в интерсубъективности, «человечности». А так как человек социально, психологически и лингвистически нуждается во втором лице (чтобы быть признанным), то идея о внутренней автономии индивидуальности представляется неразумной. Во-вторых, субъективность формируется через включение речи в дискурс Другого, а это значит, что на уровне субъективности другой идет еще дальше. Понятие дискурса Другого означает отказ от идеи автономной, личной индивидуальности.

У Лакана человек конституирует себя как субъекта через язык, то есть, как и у Бенвениста, человеческое существование связано с языком, который не является лишь внешним инструментом. Но так как человек подчиняется символическому порядку и использует знаки, возникает дистанция по отношению к немедленному осознанию, узнаванию самого себя, а также окружающих вещей и предметов. Поэтому у Лакана использование языка сопряжено с некоторыми проблемами. Хорошим примером этого служит употребление пустого личного местоимения «я»: человек использует его для обозначения самого себя, но в то же время это местоимение используется всеми вокруг для той же цели – обозначение самих себя. То есть для личной индивидуальности не остается места.

В последующих двух главах описанные теории будут применены к роману «Вечера». Будет показано, что главный герой, Фритс ван Ехтерс, практически постоянно занят конституированием собственной субъективности, если оперировать терминами постструктурализма. Мы вернемся к понятию второго лица, так как Фритс также нуждается в другом, чтобы убедиться в собственном существовании. Кроме того, будет исследовано, как герой обходится с фрагментами, «отрывками» символического порядка для формирования собственной субъективности, а также с вытекающей из этого идеей самоотчуждения.


1   2   3   4   5

Падобныя:

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconМосковский государственный университет имени М. В. Ломоносова филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы
...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconФилологический факультет Кафедра истории зарубежной литературы Жанр псалма и библейская образность в поэзии Т. Аргези
Библейская образность в сборниках ''Подходящие слова'' и ''Цветы плесени''

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconФилологический факультет Кафедра истории зарубежной литературы
Об этой пишет известный французский критик, много занимавшийся творчеством Эдгара По, Клод Ришар (Claude Richard): «If you approach...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconЛингвокультурные основы родинного текста болгар
Ведущая организация – Московский государственный университет, филологический факультет, кафедра славянской филологии

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconСам достиг передай другим. Смог передать твори дальше
Национального фонда возрождения «Бар5арыыы» при Президенте рс(Я) за отличную учебу и активную общественную работу. В 2005 году окончила...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconФакультет журналистики Кафедра зарубежной журналистики и литературы печать великой французской революции
Ис­торию Французской революции начали писать непосредственные ее участ­ники, и до сегодняшнего времени она привлекает внимание как...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconМуниципальное общеобразовательное учреждение
Саратовский государственный педагогический институт им. К. Федина, 1974 г., филологический факультет, учитель русского языка и литературы...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconМуниципальное общеобразовательное учреждение
Саратовский государственный педагогический институт им. К. Федина, 1974 г., филологический факультет, учитель русского языка и литературы...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconМуниципальное общеобразовательное учреждение
Саратовский государственный педагогический институт им. К. Федина, 1974 г., филологический факультет, учитель русского языка и литературы...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconИстория зарубежной литературы ХХ века: модернизм и постмодернизм
Европы и Америки в контексте исторического процесса; дать слушателям курса возможность применить на практике навыки анализа художественного...

Размесціце кнопку на сваім сайце:
be.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©be.convdocs.org 2012
звярнуцца да адміністрацыі
be.convdocs.org
Галоўная старонка