Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы




НазваФилологический факультет кафедра истории зарубежной литературы
старонка1/5
Дата канвертавання14.01.2013
Памер0.84 Mb.
ТыпРеферат
  1   2   3   4   5


МОСКОВСКИЙ ОРДЕНА ЛЕНИНА И ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМ. М.В.ЛОМОНОСОВА


ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

Кафедра истории зарубежной литературы


Дипломная работа
студента V курса отделения романо-германской филологии




Ковалишина Евгения Юрьевича

 


ЯЗЫКОВЫЕ ОСОБЕННОСТИ РОМАНА ГЕРАРДА РЕВЕ «ВЕЧЕРА» В СВЕТЕ ТЕОРИИ ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМА

 


Научный руководитель

кандидат филологических наук
А.В. Сергеев






Москва, 2005


Содержание


Введение……………………………………………………….........

Глава 1 Критика о романе «Вечера».……………………..…….

1.1 Симптом против сигнала…………………………………….....

1.2 Первый симптом: грубые шутки и формальный язык………..

1.3 Второй симптом: диалоги с самим собой……………………..

1.4 Третий симптом: склонность к описыванию происходящего и к номинации……………………………………………………….

1.5 Фатическая речь…………………………………………………

Глава 2 Язык и формирование субъекта……………..………..

2.1 «Я»……………………………………………………………….

2.2 Самоотчуждение………………………………………………...

Глава 3. Субъект в слове…………………………………………..

3.1«Я должен говорить»……………………………………………

3.2 Второе лицо и внутренние диалоги…………………………...

Глава 4. «Меня здесь нет».………...……………………………...

4.1 Фрагментарный характер субъективности.…………………...

4.2 «Горстка слов»; система знаков Жака Лакана………………...

4.3 «Ecce Homo»…………………………………………………….

Заключение…………………………………………………............

Библиография…………………………………………..……….


2

8

8

11

15


17

19

25

25

28

39

39

43

54

54

62

73

77

80


Введение.


Предметом настоящего исследования являются языковые особенности романа «Вечера» нидерландского писателя Герарда Реве, рассмотренные в свете некоторых теорий постструктурализма, затрагивающих вопросы конституирования субъекта в языковой действительности. Под постструктурализмом в данном случае мы понимаем направление современного философского мышления, противопоставляемое логоцентризму; логоцентризмом же можно назвать любую попытку логичного обоснования закономерности действительности, порождение западной традиции, «стремящейся во всем найти порядок и смысл, во всем отыскать первопричину или про­сто навязать смысл и упорядоченность всему, на что направлена мысль человека» (Ильин 2001: 128).

Выбор материала исследования, а именно романа «Вечера», мотивирован несколькими факторами. На этом аспекте необходимо остановиться несколько подробнее, так как ни название романа, ни имя его автора практически незнакомы российскому читателю, за исключением узкого круга филологов-нидерландистов.

В Нидерландах же Герард Реве (р. 1923) в представлении не нуждается. Исходя из данных последних социологических опросов, его имя неизбежно попадает в тройку самых известных и читаемых авторов Низких земель. На его счету 22 книги, а также почти все возможные литературные премии Нидерландов и Бельгии (Фландрии). По его произведениям снимались художественные фильмы, а в 2004 году голландский художник Дик Маттена представил на суд публики выставку из более чем 200 картин, каждая из которых иллюстрирует одну страницу из романа «Вечера». Нельзя не отметить тот факт, что писатель внес свой вклад в развитие пресловутой голландской толерантности – еще в 1956 году он публично заявил, что является гомосексуалистом, что в то время еще отнюдь не являлось столь привычным фактом для нидерландской общественности, а в 1966 году поменял протестантскую веру на католицизм. Остается добавить, что в настоящий момент Герард Реве уже больше года пребывает в психиатрической лечебнице и, по мнению докторов, его шансы на выздоровление ничтожно малы.

Что касается непосредственно литературной жизни Реве, то ее также никак нельзя назвать неприметной. С момента публикации своего первого романа «Вечера» (1947), принесшего ему широкую известность и первую государственную премию, имя писателя упоминается практически в любом уважающем себя литературном журнале. Книга Реве печаталась огромными для Нидерландов тиражами и переиздавалась 52 раза (по данным 2003 года). Его произведения переведены на французский, английский, норвежский, немецкий, венгерский, итальянский и испанский языки. «Вечера» в нидерландской литературе становятся знаковым явлением: появляются монографии о романе, растет интерес к самому автору, празднуются даты со дня выхода произведения в свет. С 1956 года роман прочно занимает свое место в голландских и фламандских школьных учебниках, а в самой литературе появляется понятие «ревизм», характеризующее стиль автора.

К сожалению, до сих пор ни одно из произведений Герарда Реве не переведено на русский язык (не поспособствовал этому и тот факт, что его братом был один из самых известных славистов Голландии, Карел Реве, русским языком владевший в совершенстве и переводивший на нидерландский Пушкина, Гоголя, Толстого, Тургенева, Чехова, Блока, Паустовского и других). Таким образом, помимо преследования своей основной цели, мы надеемся, что настоящее исследование романа «Вечера» пробудит интерес у читающей публики к творчеству Герарда Реве в целом.

После небольшого, но продиктованного необходимостью отступления, мы переходим к методологической основе. В данной интерпретации используется постструктуралистический взгляд на «Вечера», используемый по той причине, что именно он позволяет понять, что происходит в отношении формирования субъективности героя в те моменты, когда он говорит. Теоретической базой для исследования послужили работы Эмиля Бенвениста и Жака Лакана, а также труды нидерландских и – в меньшей степени – отечественных специалистов по теории и истории постструктурализма. Таким образом, мы надеемся ознакомить аудиторию как с интерпретацией романа Герарда Реве, так и со взглядами исследователей, в том числе – а для нас это особенно важно – нидерландских, на постструктурализм как таковой.

В соответствии с теорией постструктурализма язык формирует наше восприятие и нашу субъективность. Что касается непосредственно субъективности, это означает, что постструктурализм отказывается от той гуманистической идеи, что каждый человек обладает автономной, внутренней индивидуальностью. В картезианской гуманистической традиции язык рассматривается в качестве инструмента, с помощью которого человек выражает свою индивидуальность и с помощью которого он осмысливает окружающий мир. В постструктурализме же субъективность воспринимается как нечто, формирующееся в языке, речи и означающих, и не наличествующее эксплицитно, так как ряд означающих постоянно расширяется. Такая непостоянная, языковая субъективность помогает нам ответить на вопросы, поставленные романом «Вечера».

Данный подход и его обоснование продиктованы, помимо прочего, некоторыми деталями, обозначенными в самом романе. В качестве примера приведем отрывок, который может быть прочитан как аллегория постструктуралистической теории о языке, в соответствии с которой язык создает действительность:

«Идет дождь или нет? – пробормотал он про себя. – Есть состояние, когда идет дождь, а есть – когда сухо. Среднего не дано. Хотя бывают моменты, когда ничего нельзя сказать наверняка: вытянешь руку, а все равно непонятно. Ну ладно, скажем, что дождь идет, но незаметно. Да, так оно и есть» (159. Здесь и далее перевод мой – Е.К.).

Второе и третье предложение Фритса отсылают к западной традиции, пропитанной бинарными оппозициями, в нашем случае – идет дождь или нет, и, соответственно, к логоцентризму, ведь «логоцентризм подчиня­ет мысль — все концепции, коды и ценности — би­нарной системе". (История философии: 568). В приведенном же отрывке Фритс разрушает бинарную оппозицию, вводя в язык новое означающее: «дождь идет, но незаметно». Таким образом, он расширяет восприятие действительности, за чем сразу же следует метаязыковая рефлексия: «Да, так оно и есть». Этим замечанием он дает понять, что для того, чтобы попытаться осмыслить действительность по-другому и выйти за пределы системы бинарных оппозиций, необходимо создавать новые означающие.

Научная новизна и актуальность данного исследования определяется тем, что, невзирая на огромный интерес нидерландских критиков к роману, ранее не предпринималось попыток рассмотреть «Вечера» именно с точки зрения постструктуралистических теорий на «субъектоформирование». Объяснить это можно тем фактом, что сам роман был написан еще до возникновения обсуждаемых теорий. Таким образом, подобный подход не лежит на поверхности, а предпринятое исследование помещает роман в поле постструктуралистической дискуссии о субъективности и языке, что является принципиально новой интерпретацией этого произведения, отвечающей, как отмечалось выше, на многие вопросы, трактовка которых ранее представлялась несколько размытой или даже искусственной.

Структура работа традиционна. В первой главе мы остановимся на том, как «Вечера» интерпретировались до настоящего момента. Основной метод прочтения основывался на психоанализе. Причем хотя подобные интерпретации и уделяли внимание языку, рассматривался он только с психологической точки зрения. То есть речевое поведение Фритса было знаком его психических проблем, которые и выносились интерпретаторами на первый план. В главах 3 и 4 исследованию будет подвергнут язык романа как таковой: мы рассмотрим, что происходит, когда Фритс говорит, и к каким последствиям это приводит. Таким образом, мы останемся в границах ряда означающих, в то время как предыдущие интерпретаторы рассматривали означающие как средство раскрытия означаемых.

Во второй главе будет подробно рассмотрен постструктуралистский подход к языку и формированию субъекта. Здесь мы будем основываться на идеях о языке и формировании субъекта Эмиля Бенвениста и на психоанализе Жака Лакана. Теория Бенвениста показывает, что понятие субъективности формируется в языке. Также и Лакан понимает субъективность как языковое явление, но при этом он указывает на возникающие при этом проблемы, последовательно связывая субъективность с самоотчуждением. Связующим звеном между этими двумя теориями будет понятие «второго лица» (см. главу 3.2), участвующего в формировании языковой субъективности.

В третьей и четвертой главе упомянутый подход будет применен к речевому поведению Фритса ван Ехтерса. Чтобы избежать нареканий, будто настоящий подход только лишь проецируется на роман «Вечера», в работе будут рассмотрены не только отрывки, где текст согласуется с теорией, но и случаи, когда налицо явные противоречия. Тем не менее, особое внимание будет уделено тому, чем текст подтверждает теорию, и, кроме того, вопросу, может ли роман Реве быть рассмотрен как радикализация теории.

Менее традиционным моментом в настоящем исследовании является то, что главный герой романа, Фритс ван Ехтерс, описывается как человек из плоти и крови и одновременно как теоретик, участвующий в философском дебате. Ему приписываются «намерения и стремления», что позволит упрекнуть автора настоящей работы в искажении действительности. Причиной наделения Фритса «желаниями» и «мнениями» является стремление не отрываться окончательно от критического дискурса, существующего до настоящего момента. Предыдущие критики тоже воспринимали Фритса как живого человека, но как человека психически больного. Причем в качестве симптомов его болезни называлось чаще всего как раз то, как он говорит. Мы попытаемся изменить этот образ главного героя, подвергнув «процедурам постструктурализма», рассмотрев его как живого человека. Мы докажем, что своей речью Фритс пробует укрепить свою же субъективность в языке, словно раскрывая при этом языковые принципы постструктурализма.


Глава 1. Критика о романе «Вечера».

1.1 Симптом против сигнала.

В книге «Сорок лет «Вечерам» Герарда Реве» Г.Ф.Х. Раат представляет обзор большого количества интерпретаций этого романа, выделяя при этом два основных периода публикаций. Первый период протекает в течение нескольких лет после появления «Вечеров» в 1947 году, а начало второго датируется 1965 годом, когда Кейс Фенс опубликовал в ведущем литературном журнале Нидерландов «Мерлэйн» статью, вызвавшую ответную волну интерпретаций. Возобновленное и повышенное внимание к роману в шестидесятых годах Раат объясняет появлением нового произведения Реве «На пути к концу». Кроме того, после включения романа в школьную программу и в сборники нидерландских классиков в 1961 году, у «Вечеров» появляется новая читательская аудитория. Также нельзя не оставить незамеченным тот факт, что роман прекрасно вписывается в новую политику «Мерлэйна», практически диктующего вкусы читателей (Raat, 1988: 11).

Часть критиков и рецензентов первого периода рассматривает книгу как голос повзрослевших во время войны молодых людей. Эти критики также делают попытки включить книгу в конкретный социально-исторический контекст. К ним можно отнести Анни Ромейн-Версхор, Коуса Схюра, Ван Леувена и Ф. Бёйтендэйка, представителей социологического направления, по словам Раата (Raat 1988: 27):

«Огромное количество критиков воспринимает «Вечера» как рупор судеб послевоенного поколения: отсутствие идеалов, подавление эмоций и отрицание ценностей».

Мы не будем в дальнейшем останавливаться на этой группе критиков, так как их интерпретации лежат за пределами рассматриваемой нами темы.

К представителям психологической критики можно причислить Симона Вестдэйка, Берта Схирбэйка, Фокке Сирксму, Поля Роденко и Анну Бламан. Они рассматривают роман не как вербализацию проблем какого-то конкретного поколения, а относят эти проблемы к общечеловеческому плану. По словам Раата, в это время хотя и преобладает внимание непосредственно к литературной структуре произведения (Raat 1988: 33), но, несмотря на это, во многих интерпретациях важное место продолжает отводиться психологическому аспекту. На этих интерпретациях мы остановимся несколько подробнее, так как в них уделяется внимание речевому поведению Фритса ван Ехтерса, что является непосредственным предметом рассмотрения в 3 и 4 главах настоящей работы. В подавляющем большинстве упомянутых работ наиболее заметно то, что речь Фритса (и его друзей) рассматривается как признак психических проблем: язык указывает на невозможность выражения чувств, на недостаток коммуникации и на (не приводящий к результату) поиск смысла жизни. Таким образом, речь главного героя интерпретируется как негативное выражение чего-то, что скрыто в глубинах личности и не связано напрямую с языком как таковым. Предполагается, что Фритс хотел бы выразить свои чувства непосредственно, что он на самом деле нуждается в «настоящей» коммуникации и ощущает потребность в поиске смысла жизни. В противоположность этому, мы направим свое исследование на то, что происходит в речи и языке героя на самом деле, а не на то, что в ней может быть скрыто.

В своей книге «Семиотика. О знаках, как они работают и что с ними можно сделать» нидерландский исследователь Аарт ван Зуст рассматривает разницу между сигналами и симптомами, введенную Пирсом: сигналы – это знаки, которые изначально призваны быть знаками, чего нельзя сказать о симптомах. Сигналам Ван Зуст предписывает намеренное наделение значением, симптомам же – выдуманное (Van Zoest: 44), чему он дает следующий пример:

«Если я сижу на скамейке в парке, и ко мне подходит человек со словами «Хорошая погода, не правда ли?», то я восприму это как сигнал: этот человек хочет завести беседу. Но все не так просто. Ведь даже распознав сигнал как сигнал, я параллельно буду выискивать симптомы, знаки, которые делает этот человек, сам того не зная. Может быть, он сядет чуть ближе, чем это принято или чем мне того хочется. Может быть, он покажется мне слишком высоким, слишком навязчивым или изголодавшимся по общению» (Van Zoest: 44-45).

Ван Зуст указывает на то, что интерпретация симптомов всецело зависит от интерпретатора, в то время как человек, от которого исходит непреднамеренный знак, не несет за это никакой ответственности (Van Zoest: 46).

В настоящей работе речь Фритса рассматривается в первую очередь как сигнал. Наше внимание будет направлено на то, что происходит тогда, когда Фритс говорит, а не на то, что за этим скрывается. То есть в нашей интерпретации главный герой пытается конституировать свою субъективность языковыми средствами. Говоря, он существует. Под субъективностью же мы будем понимать субъективность языковую, нечто, возникающее в процессе интеракции между говорящим и слушателем, а не скрытое в самом субъекте. Таким образом, мы исследуем именно речь и язык главного героя «Вечеров». В главах 3 и 4 более подробно будет рассмотрено, какие возможности (а также проблемы) открываются перед Фритсом, когда благодаря речевому акту он становится субъектом.

Обсуждаемые ниже интерпретаторы воспринимают речь Фритса в первую очередь как симптом. При этом они очень близко подходят к тому, что называется симптомом в медицине и психологии, где под симптомом понимается признак какой-либо болезни. Как нельзя более точно к этой ситуации подходит определение Владимиром Далем симптоматического лечения, проводимого «по одним внешним признакам, явленьям, на гадательных ощущениях о внутренней (нам вовсе недоступной) причине болезней основанное» (Даль: 186). Так, грубые шутки Фритса и его привычка использовать формальный язык, трактуются критиками как симптомы невозможности напрямую выразить свои чувства. Привычка героя говорить с самим собой рассматривается как симптом одиночества и потребности в общении. И, наконец, склонность к описыванию происходящего и к номинации интерпретируются как попытка придать смысл бессмысленной действительности.


1.2 Первый симптом: грубые шутки и формальный язык.

В этом параграфе содержится обзор критических статей, в которых грубые шутки и формальный язык Фритса ван Ехтерса интерпретируются как симптом скрытой психической проблемы: невозможность выразить чувства. Анна Бламан, например, пишет следующее:

«И все это похоже на путь одинокого, разочарованного человека, идущего сквозь ужасное и гнетущее Ничто, чувствующего себя опустошенным, что заставляет его источать безграничный цинизм» (Blaman: 39).

По мнению Бламан, циничные высказывания Фритса являются реакцией на одиночество и Ничто, речь героя призвана здесь дать отпор подступающим чувствам.

«Цинизм как панцирь и, в первую очередь, как оружие в агрессивной борьбе за защиту и сохранение обычной, чувственной души» (Blaman: 42).

То есть Бламан констатирует дистанцию между тем, что Фритс говорит, и тем, кто он есть на самом деле. Он использует циничный язык, чтобы скрыть свои чувства. Если верить другому критику, Х.А. Хомпертсу, речь Фритса призвана компенсировать его неудачи в гимназии:

«Он окончил гимназию с плохими оценками и теперь пробует с помощью своих состоявшихся и учащихся друзей компенсировать

потерянное чувство неуверенности в себе, используя для этого вербальное насилие и наблюдательность. Между ним, его братом и друзьями возникает некий орден по рассказыванию историй с использованием торжественного и несколько комичного языка» (Gomperts: 299).

Таким образом, теперь речь Фритса – средство скрыть чувство неуверенности в себе.

В статье «Юмор как вынужденный прыжок» Х. ван ден Берг исследует различные виды юмора в «Вечерах». Он интерпретирует грубые шутки и болезненные анекдоты и рассказы как средство вербального выражения «определенного сорта чувствительности главного героя» (Van den Berg: 285). В итоге критик приходит к следующему заключению:

«В этом смысле многое в «Вечерах» действует как укрепление меланхоличной тематики самоотчуждения» (Van den Berg: 289).

По мнению Ван ден Берга, Фритс самоотчуждается, вследствие чего возникает пропасть между тем, кто он есть и тем, что он говорит. Фритсу не чужда чувственность, но он скрывает её, рассказывая грубые шутки. То же самое Ван ден Берг констатирует и в отношении формального языка, используемого героем в разговорах со своими друзьями:

«В первую очередь, это является сигналом невозможности непринужденно вести разговор с собеседниками. На читателя это производит комичное впечатление благодаря дистанции между тем, что произносится и тем, как это вербализуется» (Van den Berg: 278).

Кроме формального языка, Ван ден Берг, а также Кейс Фенс, указывают на то, что Фритс не может напрямую выразить сочувствие, испытываемое им по отношению к родителям. В качестве примера Фенс приводит отрывок, где мать героя спрашивает, подходит ли её шляпка к пальто. Фритс думает: «О, Господи помилуй, […] ну и комбинация», но говорит следующее: «Незатейливо и со вкусом. Тебе идет. Неплохое сочетание» (69).

«В описании мысленной реакции героя четко прослеживаются его настоящие чувства: сочувствие. Но вербализовать это он никак не может, он не в силах быть искренним и спасается в формальном, обезличенном языке. Но в этом языке косвенно говорится много о Фритсе ван Ехтерсе: например, о его привязанности к матери, о невозможности выразить себя напрямую, наладить контакт с другими людьми» (Fens: 104).

Но с другой стороны, мысли Фритса можно прочитать и по-другому. Он не говорит напрямую о том, насколько ужасной ему кажется эта комбинация. Вместо этого герой отвечает в манере продавца магазина одежды, который должен продать вещь, расхвалив ее. При этом абсолютно не важно, что он на самом деле думает. Фритс пародирует этот язык, благодаря чему его слова становятся менее серьезны. То есть имеется в виду другое прочтение – ироничное, пародийное, перед всем его высказыванием можно поставить отрицательный знак. Фритс прекрасно выражает то, что думает, хоть и не совсем напрямую. Таким образом, Фритс не настолько неспособен к общению, как утверждает Фенс, просто он не хочет быть грубым. Остается абсолютно непонятным, на чем базируется идея рецензента о сочувствии.

За Фенс следует и Ван ден Берг, находя сочувствие там, где о нем и речи быть не может. Фритс приходит домой и видит на лице отца красные пятна, смазанные чем-то жирным. Далее следует диалог:

«- Эти пятна, откуда они?

- О, - сказал отец, - сегодня утром я мылся и взял мочалку, но не знал, что она такая жесткая.

- Я думаю, - сказал Фритс, - ты взял губку для посуды, которой пользовались уже лет сто, причем даже не в одной семье» (85).

Относительно этого отрывка Ван ден Берг пишет следующее:

«Несомненно, здесь опять налицо невозможность адекватно выразить сочувствие, что заставляет героя молоть чепуху» (Van den Berg: 284).

Нам ближе другое мнение: речь здесь идет не о сочувствии, а всего лишь о язвительности и раздражении, которые очень часто будит в герое его отец.

Эти два примера можно лучше понять, если исходить из принципа pars pro toto. В соответствии с ним, интерпретация детали или отрывка текста переносится на весь текст в целом. В нашем случае этот принцип действует следующим образом: часть текста, значение которой переносится на все произведение – это монолог Фритса в конце романа, обращенный к Богу. В этом монологе на самом деле прослеживается явственное сочувствие героя к родителям, он просит Бога быть к ним снисходительным и оценить их хорошие качества. По аналогии с этим отрывком многим интерпретаторам видится сочувствие там, где его абсолютно нет. То есть работает некая «обратная тяга» означаемого, смысл которого переносится на другие означающие и делается при этом центральным. Мы попытаемся понять замечания Фритса в том виде, как они есть: в большинстве своем они указывают на раздражение и насмешку по отношению к родителям. Бессмысленно принимать это раздражение за выражение сочувствия, делая из главного героя психически больного человека, который не в состоянии ответить за свои слова. Создается впечатление, что многие критики, описывая Фритса, руководствуются его же собственными словами, когда он сказал Маурицу, приготовясь выслушать его извращенные мысли:

«Выверни свою душу наизнанку. Давай рассмотрим ее на свет, как гнилое яйцо. Сокровенные чувства из самых глубин твоей души» (92).


1.3 Второй симптом: диалоги с самим собой.

В этом параграфе мы обсудим статьи, авторы которых видят в привычке Фритса громко разговаривать с самим собой индикаторы одиночества и потребность в общении. Куммер и Верхаар констатируют дистанцию, возникающую между комичной для читателей привычкой героя и ее трагическими предпосылками:

«Его манера громко разговаривать с самим собой и про себя делает «Вечера» особенной книгой. Комичной в первую очередь, но также и трагичной, ведь понятно, что привычка Фритса используется им как средство обороны» (Kummer en Verhaar: 87).

Далее авторы разъясняют, какие же проблемы тяготят героя:

«Важной функцией его речи (и речи его друзей, которые говорят с Фритсем в унисон) является попытка перекричать реальные проблемы: страх и одиночество, недостаток социального контакта и общения» (Kummer en Verhaar: 90).

Хомпертс указывает на то же самое:

«Реальность «Вечеров» - это психическая реальность изолированного подростка, судорожно пытающегося навести мосты во внешний мир, противопоставленный внутреннему» (Gomperts: 297).

А мосты эти строятся на словах:

«Мосты чувств, которые герой постоянно и упорно возводит, опираются на слова, которые он поизносит или проговаривает про себя» (Gomperts: 297).

Слова Фритса прочитываются здесь как попытка установить контакт, Хомпертс выводит коммуникативную функцию языка на передний план и указывает при этом на склонность героя разговаривать с самим собой.

Маргарет Схенкфелд высказывает мнение, что язык, которым пользуются персонажи, недостаточен, ущербен:

«Они никогда не слышат друг друга, сколь долго бы они не разговаривали» (Schenkveld: 42).

В качестве центрального мотива романа Схенкфелд называет мотив «подростка в изоляции». Также критик отмечает отсутствие в романе косвенной речи и монологов от третьего лица (в чем с ней соглашаются Куммер и Верхаар). Принимались даже попытки переписать некоторые отрывки романа, чтобы показать, насколько может измениться впечатление от книги, если применить упомянутые приемы. Схенкфелд объясняет отсутствие косвенной речи страхом Фритса перед бессознательным (Schenkveld: 47). Монологи героя она называет «внутренними диалогами». Этот термин хорошо подходит для использования в связи с теорией Бенвениста.

Кейс Фенс тоже обращает внимание на странную привычку Фритса говорить вслух с самим собой так, как будто он разговаривает с кем-то другим. Первое подобное высказывание героя («Без пятнадцати шесть. Еще ночь») он интерпретирует следующим образом:

«Первый из бесчисленных монологов в романе. Если начало и можно прочитать как мысли вслух, то характер продолжения принципиально иной: так обычно говорят в разговоре с кем-то» (Fens: 98).

Фенс считает, что эта привычка Фритса акцентирует «постоянное одиночество главного героя»:

«Монологи, несомненно, призваны перекричать тишину и ослабить одиночество» (Fens: 99).

Схенкфелд, Фенс и в меньшей степени Хомпертс указывают на странный характер названной привычки. По мнению Схенкфелд, «внутренние диалоги» говорят о страхе перед неосознанным, то есть разговоры вслух скрывают некий глубинный слой в характере Фритса. Это похоже на выводы Фенса и Ван ден Берга о сочувствии, которое герой не может выразить, и на то, что Бламан говорит в своей второй цитате о цинических замечаниях Фритса. Фенс считает, что, говоря вслух с самим собой, Фритс как бы уходит от одиночества, и это хорошо сочетается с замечаниями Хомпертс о языке, который призван наводить мосты. Мы еще вернемся к этой привычке героя и обсудим ее в связи с теорией Бенвениста, где он приписывает устной речи субъектоформирующую функцию.


1.4 Третий симптом: склонность к описыванию происходящего и к номинации.

Исходной точкой обсуждаемых в данном параграфе статей является то, что Фритс якобы чувствует, будто окружающий его мир не имеет никакого смысла. Критики рассматривают склонность героя к описыванию и номинации как попытку защитить себя от хаоса. Вестдэйк пишет, что цинизм Фритса является прямым следствием восприятия жизни как не имеющей смысла (Vestdijk: 49). С ним соглашается и Бордевэйк:

«В разговорах Фритса с родителями и друзьями нет ни одного имеющего смысл, весомого слова. Не в силах сделать что-то разумное, он ищет обходные пути, в этом случае - жесткий цинизм» (Bordewijk: 62).

По мнению Херманса, герой много рассуждает о «облысении, болезнях и несчастных случаях», потому что эти бессмысленные явления пугают его самого. А так как он этого боится, то и вынужден постоянно поднимать соответствующие темы (Hermans: 126). Этот же автор пишет, что грубые замечания Фритса являются симптомами того, что происходит с ним самим: он боится всего, что видит вокруг и о чем так красочно рассуждает.

Раат идет несколько дальше, говоря, что герой пытается придать смысл окружающей его бессмысленной действительности. Добивается он этого тем, что детально описывает и вербализует все, что происходит вокруг (Raat 1989: 9). В этом с Раатом согласен и Роденко:

«Его воротит от всего необоснованного, но тем не менее он снова и снова продолжает исследовать, описывать, как будто это может внести в жизнь какой-то смысл, заставить жизнь быть осмысленной» (Rodenko: 176).

Таким образом, Фритс пытается соединить вещи некой логической связью, в данном случае языковой. В другой статье Раат связывает эту склонность героя со словами самого Реве, автора «Вечеров», когда он говорит, что процесс написания – это интерпретация действительности. Фритс ничего не пишет, но его склонность к вербализации и номинации воспринимается Раатом именно как способ описания, объяснения мира (Raat 1990: 20, также см. Gomperts: 299-300). Если герою удается найти нужные слова, то тогда есть шанс прийти к нужному означаемому или связующей нити (Raat 1990: 29).

Если разделить действительность на означающие и скрытые за ними означаемые, то тогда, возможно, герои романа Реве и ищут эти самые означаемые, но найти им их не удается. Чем они действительно заняты, так это именно означающими, на которые и направленно настоящее исследование.

В своей статье Роденко приходит к выводу, что Фритс так и не находит смысла жизни. То есть ему не остается ничего более, как описывать хаос:

«Выхода нет. Нет смысла в жизни, и склонность к описыванию лишь постоянно это подтверждает. Когда в жизни нет порядка, четкого устройства, то человеку только и остается, словами Камю, стать феноменологом: описывать и вербализовать бессмысленность. И вывод, к которому приходит Реве, это полное подчинение абсурду. «Кролик, я живой. Я дышу, я двигаюсь, то есть я живу. Ясно? Что бы там ни было, я живу». Я живу – абсолютно бессмысленное высказывание» (Rodenko: 180).

По нашему мнению, это высказывание не так абсурдно, как полагает Роденко. В своей статье он также отмечает, что «я» в «Вечерах» просто существует, присутствует и скучает (Rodenko: 179). Мы попытаемся доказать, что «я» существовало как раз-таки не всегда. На протяжении всего романа Фритс пытается утвердиться как субъект, постоянно разговаривая, в том числе с самим собой. С этой точки зрения произнесенное вслух «я живу» абсолютно не абсурдно. Напротив, это хорошее начало формирования субъекта в языке. По нашему мнению, Фритс занят именно этим, субъективностью, а не приданием смысла окружающей действительности, как полагает Раат: невозможно придать смысл чему-либо, пока не существует субъекта, который смог бы это сделать. Кроме того, Раат считает, что действительность причиняет Фритсу неприятности, является причиной многих проблем. Язык воспринимается интерпретатором как средство извлечения смысла или связи явлений, то есть статус языка, речи не связан ни с какими проблемами. В главах 3 и 4 мы рассмотрим именно проблематичные стороны того, что человек должен реализовать свою личность в языке. То есть возможные проблемы героя будут локализованы в языке, а не в хаотичной действительности.


1.5 Фатическая речь.

В этом параграфе мы обсудим уже не симптоматику Фритса, а его речевые привычки как посылаемые им сигналы. Многое, из того, что говорит герой, можно свести к высказыванию типа «Хорошая погода, не правда ли?», приведенному Ван Зустом в связи с разговором в парке. В таких разговорах важно не то, что говоришь, а сам факт того, что что-то говорится. Именно таким образом Фенс характеризует речь Фритса: «Лишь бы сказать, а что – не важно» (Fens: 99).

В соответствии с этой точкой зрения можно интерпретировать и конец романа. Хомпертс, например, связывает его с декартовским cogito ergo sum:

«И, наконец, он один в комнате со своим собственным вариантом ‘мыслю, следовательно существую’: я дышу и я двигаюсь, значит я живу».

(Gomperts: 302).

Мы предлагаем читать этот роман исходя из высказывания «говорю, следовательно существую»:

«В романе есть лишь голос без смысла, любовь без цели; голос, который лишь может дать понять, что он способен что-то сказать, поврежденный голос» (Schippers: 245).

Вслед за Схипперс мы будем опираться на то, что Фритс не придает особого значения тому, что говорит. Он говорит, чтобы говорить.

В этой связи интересно рассмотреть функции языка, описанные Якобсоном. Он различает шесть функций, которые могут быть скомбинированы с факторами, задействованными в каждой конкретной ситуации вербальной коммуникации. В скобках обозначены компоненты ситуации общения, а над ними – функции языка:

Референциальная

(контекст)


Эмотивная Поэтическая Конативная

(адресант) (сообщение) (адресат)

Фатическая

(контакт)


Металингвистическая

(код)


Компоненты взаимодействуют между собой следующим образом: адресант посылает сообщение адресату. Чтобы быть эффективным, сообщение должно находиться в контексте, на который делается указание и который будет понятен адресату. Сообщению должна быть придана форма с помощью кода, общего и для адресата, и для адресанта. И, наконец, для создания эффективного сообщения должен быть установлен контакт, то есть физический канал и психологическая связь между адресатом и адресантом.

В речевой ситуации языковые функции чаще всего смешиваются и объединяются, но одна их них всегда превалирует. При референциальной функции акцент делается на контекст; эта функция также может быть названа когнитивной. В ситуации общения может быть указано на то, что было сказано только что, тогда характер контекста является языковым. Но и внеязыковые факторы могут формировать контекст произносимого. Эмотивная речь сконцентрирована на адресанте и имеет своей целью прямое выражение отношения говорящего к тому, о чем он говорит (Якобсон: 200). В качестве примера Якобсон приводит междометия. Конативная функция, внимание которой направлено на адресата, находит свое чисто грамматическое выражение в зва­тельной форме и повелительном наклонении (Якобсон: 201). При превалировании металингвистической функции акцент делается на коде. Примером этому служат вопросы о значении определенных слов и предложений. Поэтическая функция характеризуется направленностью на сообщение. И, наконец, фатическую функцию Якобсон описывает следующим образом:

«Существуют сообщения, основное назначение кото­рых – установить, продолжить или прервать коммуни­кацию, проверить, работает ли канал связи («Алло, вы меня слышите?»), привлечь внимание собеседника или убедиться, что он слушает внимательно […]. Эта направленность на контакт, или, в терминах Малиновского, фатическая функция, осуществляется посредством обмена ритуальными формулами или даже целыми диалогами, единственная цель которых – под­держание коммуникации» (Якобсон: 202).

Далее Якобсон дает замечательный пример фатической функции, позаимствованный у Дороти Паркер:

« – Ладно! – сказал юноша.

– Ладно! – сказала она.

– Ладно, стало быть, так, – сказал он.

– Стало быть, так, – сказала она, – почему же нет?

– Я думаю, стало быть, так, – сказал он, – то-то! Так, стало быть.

– Ладно, – сказала она.

– Ладно, – сказал он, – ладно». (Якобсон: 202-203).


Заключения Схипперс и Фенса о языковом поведении Фритса указывают на его фатический характер. Якобсон утверждает, что «любое речевое поведение является целенаправ­ленным» (Якобсон: 196), то есть фатическое тоже. Цель – поддержание коммуникации, даже если и нет никакой темы для разговора. Но это не общение в экзистенциально-психологическом смысле; здесь речь идет о материальной, элементарной возможности установления контакта.

Ниже приведены несколько примеров фатического речевого поведения Фритса:

«Пока мать убирала со стола, все молчали. С исчезновением каждого предмета Фритс чувствовал внутри все растущее напряжение. «Так, а теперь надо задать какой-нибудь умный вопрос, - подумал он. - Сначала парочку слов, чтобы привлечь внимание».

«Абадида диконколо болде нетсован, отец, - сказал Фритс. – Игатедо беванк дедестел». «Что?» – спросил отец, поворачиваясь к нему. «Папа, - поинтересовался Фритс, - сколько тебе было лет, когда ты начал работать на заводе? Намного меньше, чем разрешается сегодня, да ведь?». «Вот, теперь минут пятнадцать будет рассказывать», - подумал он. – Ну, а дальше посмотрим». (139-140)

Первая фраза Фритса из этого отрывка фатическая в буквальном смысле слова. Он просто пытается привлечь внимание, понять, открыт ли канал. Это похоже на то, когда говорят «раз-раз» в микрофон, чтобы проверить, работает ли он. Но и продолжение разговора носит не менее фатический характер, ведь рассказ отца герой слышал уже не один раз, он прекрасно знает, о чем тот ему поведает.

«Так, а теперь спросим о табуретке», - подумал он. «Даже представить себе не могу, - сказал Фритс, - двенадцатилетнего мальчика на заводе, среди всех этих станков. Можно ведь и с ума сойти, да? Ведь ты был такой маленький, даже, наверное, не мог дотянуться до каких-то штук?». «Ага, пришла очередь табуретки», - подумал Фритс». (140)

Цель подобных разговоров не получение информации от собеседника, выявление означаемого, а определенный способ обмена означающими. Для Фритса в этом случае важно, чтобы окончательно не воцарилась тишина, молчание. Другой пример подобного диалога – разговор в новогодний вечер, когда Фритс спрашивает отца, пекли ли раньше у него в семье пирожки («Главное, начать беседу и поддержать ее» (187)). Он заранее знает, что ему скажет отец, и для Фритса это абсолютно не интересно.

Но подобные ситуации возникают не только в моменты общения героя с родителями. Он пытается избежать тишины и заполнить паузы также и со своими друзьями.

  • У Луиса: «Надо продолжать. Нельзя, чтобы разговор останавливался» (20).

  • У своего брата, Йопа, в очередной раз издеваясь над его намечающейся лысиной, Фритс думает: «Все это потому, что я никогда не знаю, о чем с ними разговаривать» (27).

  • В кафе с друзьями Фритс говорит Виктору: «Мы должны разговаривать, […] я должен. Давай поговорим о чем-нибудь» (107).


Речевое поведение Фритса нельзя охарактеризовать только как фатическое, хотя таковым оно является очень часто. Если акцентировать внимание только на этом, то настоящая работа недалеко уйдет от обсуждаемых в этой главе интерпретаций. Названные критики рассматривают речь Фритса как попытку нарушить тишину, то есть уход от одиночества, или же как желание установить контакт с окружающим миром. Мы будем исходить из того, что его речь зачастую призвана просто обозначить: эй, я здесь. В следующей главе будут рассмотрены теории Бенвениста и Лакана, которые могут служить фоном для подобного речевого поведения главного героя романа «Вечера».


  1   2   3   4   5

Дадаць дакумент у свой блог ці на сайт

Падобныя:

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconМосковский государственный университет имени М. В. Ломоносова филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы
...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconФилологический факультет Кафедра истории зарубежной литературы Жанр псалма и библейская образность в поэзии Т. Аргези
Библейская образность в сборниках ''Подходящие слова'' и ''Цветы плесени''

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconФилологический факультет Кафедра истории зарубежной литературы
Об этой пишет известный французский критик, много занимавшийся творчеством Эдгара По, Клод Ришар (Claude Richard): «If you approach...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconЛингвокультурные основы родинного текста болгар
Ведущая организация – Московский государственный университет, филологический факультет, кафедра славянской филологии

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconСам достиг передай другим. Смог передать твори дальше
Национального фонда возрождения «Бар5арыыы» при Президенте рс(Я) за отличную учебу и активную общественную работу. В 2005 году окончила...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconФакультет журналистики Кафедра зарубежной журналистики и литературы печать великой французской революции
Ис­торию Французской революции начали писать непосредственные ее участ­ники, и до сегодняшнего времени она привлекает внимание как...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconМуниципальное общеобразовательное учреждение
Саратовский государственный педагогический институт им. К. Федина, 1974 г., филологический факультет, учитель русского языка и литературы...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconМуниципальное общеобразовательное учреждение
Саратовский государственный педагогический институт им. К. Федина, 1974 г., филологический факультет, учитель русского языка и литературы...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconМуниципальное общеобразовательное учреждение
Саратовский государственный педагогический институт им. К. Федина, 1974 г., филологический факультет, учитель русского языка и литературы...

Филологический факультет кафедра истории зарубежной литературы iconИстория зарубежной литературы ХХ века: модернизм и постмодернизм
Европы и Америки в контексте исторического процесса; дать слушателям курса возможность применить на практике навыки анализа художественного...

Размесціце кнопку на сваім сайце:
be.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©be.convdocs.org 2012
звярнуцца да адміністрацыі
be.convdocs.org
Галоўная старонка